Чарльз Диккенс об американцах и Америке

Выдержки из книги "Американские заметки" Диккенса, написанной в 1842 году.

Поскольку Вашингтон можно считать центром табачного слюноизвержения, пора мне сознаться начистоту, что распространенность этих двух отвратительных привычек – жевать и плевать – стала казаться мне к этому времени явлением далеко не из приятных, попросту говоря – отталкивающим и тошнотворным. Этот мерзкий обычай принят во всех общественных местах Америки. В зале суда судья имеет свою плевательницу, секретарь – свою, свидетель – свою н подсудимый – тоже свою; и присяжные заседатели и публика обеспечены ими в таком количестве, какое нужно людям, самой своей природой побуждаемым безостановочно плеваться. В больницах надписи на стенах призывают студентов-медиков извергать табачный сок в специально предназначенные для этой цели ящики и не загрязнять лестниц. В общественных зданиях тем же способом обращаются к посетителям с просьбой сплевывать свою жвачку или «кляп», как назвал ее один джентльмен – знаток такого рода лакомств, – не на подножия мраморных колонн, а в казенные плевательницы. Кое-где этот обычай неотъемлемо связан с каждой трапезой, с каждым утренним визитом и со всеми проявлениями общественной жизни. Чужестранец, который последует моему маршруту и приедет в Вашингтон, обнаружит здесь этот обычай в полном расцвете и блеске, во всей его пышности и устрашающей бесцеремонности. И пусть он себя не убеждает (как я пытался однажды, к своему стыду), будто туристы, побывавшие здесь ранее, преувеличивали распространенность этого обычая. Он сам по себе такое преувеличенное свинство, что дальше некуда.

На борту нашего парохода находились два молодых джентльмена в рубашках с расстегнутыми, по обыкновению, воротничками, вооруженные каждый огромной тростью. Они утвердили посредине палубы два стула на расстоянии примерно четырех шагов один от другого, достали табакерки и уселись друг против друга – жевать. Менее чем за четверть часа эти многообещающие юноши так усердно оросили чистую палубу дождем желтой жидкости, что вокруг них образовалось нечто вроде магического круга, в пределы которого никто не смел ступить и который они усердно освежали вновь и вновь, не давая ему нигде подсохнуть. Дело было перед завтраком, и, сознаюсь, меня затошнило. Однако, поглядев внимательно на одного из плевак, я ясно увидел, что он новичок в искусстве жевания и сам чувствует себя нехорошо. Это открытие привело меня в восторг; и когда я заметил, как его лицо все более бледнеет от скрытой муки и как подрагивает табачный шарик за его левой щекой, в то время как он, стараясь не отставать от своего старшего товарища, все сплевывает и жует и снова сплевывает, я готов был броситься ему на шею, умоляя, чтобы он продолжал это занятие еще много часов.

* * *

Сенат – орган почтенный и благопристойный, и в его заседаниях больше торжественности и порядка. Обе палаты убраны прекрасными коврами, но невозможно описать, в какое состояние они приведены благодаря всеобщему невниманию к плевательницам (которыми снабжены все государственные мужи) и какие необычайные усовершенствования внесены в рисунок этих ковров брызгами и струйками, разлетающимися по всем направлениям. Могу лишь заметить, что я настоятельно советовал бы иностранцам не смотреть на пол, а если им случится уронить что-либо, будь то даже кошелек, ни в коем случае не поднимать его голыми руками.

Вид стольких благородных джентльменов с раздутыми щеками кажется поначалу зрелищем в своем роде примечательным, и оно не становится менее примечательным, когда вы обнаруживаете, что опухоль эта происходит от солидной порции табаку, которую они ухитрились засунуть за щеку. Довольно странно видеть также, как почтенный джентльмен откидывается в своем покойном кресле, кладет ноги на стоящий перед ним письменный стол, отрезает перочинным ножом изрядный «кляп» от пачки жевательного табаку и, подготовив его для употребления, выбрасывает старую жвачку изо рта, как пробку из духового ружья, а на ее место закладывает новую.

К своему удивлению, я заметил, что даже заядлые старые жевальщики, обладающие большим опытом, не всегда являются меткими стрелками; это заставило меня несколько усомниться во всеобщем умении американцев обращаться с огнестрельным оружием, о чем мы столько наслышались в Англии. Меня посетили несколько джентльменов, и за время беседы им не раз случалось не попасть в плевательницу с расстояния в пять шагов, а один (но он несомненно был близорук) принял закрытое окно за открытое на расстоянии трех шагов. В другой раз, когда я был в гостях и сидел перед обедом с двумя дамами и несколькими джентльменами у огня, один из нашей компании шесть раз недоплюнул до камина. Впрочем, я склонен думать, что он вовсе и не метил в камин, поскольку перед решеткой лежала белая мраморная плита, которая была удобнее и, возможно, больше подходила для его намерений.

* * *

Одно из двух примечательных обстоятельств нашего путешествия несомненно связано с той категорией людей, которые ездят на таких судах. Либо они никак не могут угомониться и вовсе не спят, либо они плюются во сне, странным образом мешая реальный мир с воображаемым. Целую ночь напролет – и из ночи в ночь – на канале разыгрывался настоящий шторм или буря плевков; как-то раз мой пиджак оказался в самом центре урагана, созданного пятью джентльменами (и продвигавшегося вертикально, в строгом соответствии с теорией Рейда о законе штормов), так что на другое утро, прежде чем надеть его, я вынужден был разложить пиджак на палубе и оттирать водой.

Поскольку в нашем повествовании мы еще не дошли до Питтсбурга, могу заметить, что завтрак на судне был, пожалуй, наименее аппетитной трапезой, ибо в дополнение ко всяким острым ароматам, источаемым помянутыми яствами, от устроенной рядом стойки исходили пары джина, виски, бренди и рома, к которым явственно примешивался застоялый запах табака. Многие пассажиры (понятно, джентльмены) не особенно заботились о чистоте своего белья, которое подчас было таким же желто-бурым, как ручейки, вытекшие у них из уголков рта, когда они жевали табак, да так и засохшие. К тому же воздух еще не успевал очиститься от запаха, порожденного тридцатью только что убранными постелями, о которых время от времени более настойчиво напоминало появление некоей дичи, не числящейся в меню.

Каким бы средством передвижения мы ни пользовались, везде американцы по части личной чистоплотности и общей гигиены отличались крайней неряшливостью и неопрятностью, и я склонен думать, что немало болезней проистекает отсюда.

Все пассажиры на редкость угрюмы, и кажется, что их гнетут какие-то невероятные тайны. Ни разговоров, ни смеха, ни веселья, никакого общения – кроме совместного слюноизвержсния, да и то молча, когда все соберутся у печки после очередного принятия пищи. Все тупо и вяло садятся за стол; напихивают себя пищей, точно завтраки, обеды и ужины существуют лишь для выполнения природных потребностей и не могут служить ни увеселением, ни удовольствием, и, проглотив в угрюмом молчании еду, угрюмо замыкаются в себе. Если бы не это животное утоление потребностей, можно было бы подумать, что вся мужская половица компании – унылые призраки бухгалтеров, скончавшихся за рабочим столом, – так они похожи на людей, утомленных делами и подсчетами. Гробовщики при исполнении служебных обязанностей показались бы весельчаками рядом с ними, а закуска на поминках, в сравнении со здешней едой, – настоящим пиршеством.

Публика, надо сказать, подобралась вся на одно лицо. Никакого разнообразия характеров. Едут примерно по одним и тем же делам, говорят и делают одно и то же и на один и тот же лад, следуя одной и той же скучной, безрадостной рутине. За всем этим длинным столом едва ли найдется человек, хоть чем-то отличный от своего соседа.

Если бы нашими сотрапезниками были здоровое веселье и хорошее настроение, я мог бы макать корку хлеба в воду фонтана вместе с бродячим музыкантом Лесажа и радоваться такому приятному времяпрепровождению; но сидеть рядом со столькими себе подобными тварями, превращая утоление жажды и голода в какое-то деловое предприятие; наспех, подобно йэху, опустошать свою кормушку, а затем угрюмо красться прочь; видеть, что в этом общественном таинстве не осталось ничего, кроме алчного удовлетворения животных потребностей, – все это глубоко противно моей природе, и я совершенно убежден, что воспоминание об этих похоронных трапезах будет преследовать меня всю жизнь, как страшный сон.

* * *
Хотя кучеров здесь меняют часто, облик их остается неизменным. Кучер всегда грязен, угрюм и молчалив. Если у него и есть какие-то достоинства, морального или физического свойства, то он обладает поистине удивительной способностью скрывать их. Он никогда не заговорит с вами, хоть вы и сидите с ним рядом на козлах, а когда вы сами с ним заговорите, он ответит односложно или совсем не ответит. Он ни на что вам не укажет по дороге, да и редко на что посмотрит, ибо, судя по его виду, ему все это бесконечно надоело, как и жизнь вообще. Нет чтобы почтить вниманием карету – его, как я уже говорил, интересуют только лошади. Карета же для него существует лишь постольку, поскольку она к ним припряжена и катится следом на колесах; а что в ней кто-то сидит, это его и вовсе не касается. Иногда к концу длинного перегона кучер вдруг затянет откуда-нибудь с середины этакую несуразную песню в своем вкусе; лицо его при этом не участвует в пении, поет только голос, да и то не часто.

Он вечно жует и вечно сплевывает и никогда не затрудняет себя употреблением носового платка. Последствия этого для пассажира на козлах, особенно если ветер дует в его сторону, не слишком приятны.

Наш хозяин, красивый мужчина средних лет, был к нам очень внимателен и старался всячески угодить; приехал он сюда из Новой Англии, где он «рос и воспитывался». Если я и упоминаю о том, как он без конца входил и выходил из комнаты, не снимая шляпы, и, в том же виде, презрев условности, останавливался побеседовать с нами, а потом разваливался у нас на диване, вытаскивал из кармана газету и принимался ее читать в свое удовольствие, – то лишь отмечая это как черты, свойственные обитателям Америки, а вовсе не жалуясь и не желая сказать, что мне это было неприятно. Подобное поведение у нас на родине меня безусловно бы оскорбило, потому что у нас это не принято, а раз так, то это следовало бы расценить как наглость; но здесь у этого простого американского парня было лишь одно желание – порадушнее и получше принять гостя, и я не вправе, да, сказать откровенно, и не склонен рассматривать его поведение, исходя из наших английских мерил и правил, как я не стал бы, скажем, ссориться с ним из-за того, что он не вышел ростом и не может быть зачислен в гвардию гренадеров.

* * *
На Столовой скале имеется коттедж, принадлежащий какому-то гиду, где продают разную мелочь на память об этих местах и где посетители расписываются в книге, специально заведенной для этой цели. На стене той комнаты, где хранится сия многотомная книга, висит табличка с надписью: «Посетителей просят не списывать и не цитировать записи и поэтические произведения из хранящихся здесь книг и альбомов».

Если бы не это предупреждение, я преспокойно оставил бы их лежать на столах, где они разбросаны с нарочитой небрежностью, как книги в гостиной, и только по смеялся бы вволю над чудовищно-глупыми стишками в рамочке на стене. Однако, прочитав эту надпись, я захотел посмотреть, какие же шедевры она так заботливо оберегает, и, начав перелистывать одну из книг, обнаружил страницы, сплошь заполненные омерзительнейшим и грязнейшим сквернословием, каким когда-либо тешились двуногие свиньи.

Унизительно все-таки сознавать, что есть среди людей гнусные пустоголовые скоты, которым доставляет удовольствие оскорблять величайший алтарь Природы, выкладывая у его порога свои грязные мыслишки. А то, что эту пакость собирают на потеху таким же свиньям и держат в публичном месте, чтобы каждый мог с ней ознакомиться, – является позором для английского языка, на котором это написано (правда, я надеюсь, что лишь немногие из этих записей сделаны англичанами),

* * *
Возвращение в Англию

На нашем судне, на баке, ехало около сотни пассажиров – обособленный мирок нищеты; глядя вниз, на палубу, где они прогуливались днем, варили себе пищу и часто тут же ее съедали, мы постепенно научились различать их в лицо, и нас начала интересовать их история; с какими надеждами отправились они в свое время в Америку, и по каким делам ехали сейчас на родину, и как вообще сложилась их жизнь. Плотник, под чьим началом находились все эти люди, сообщал нам по этой части довольно неожиданные сведения. Иной провел в Америке всего три дня, иной – три месяца, а иные прибыли туда последним рейсом этого самого парохода, которым сейчас возвращались домой. Одним пришлось все с себя продать, чтобы заплатить за проезд, и они были едва прикрыты лохмотьями; другим нечего было есть, и они жили за счет доброхотных даяний, а один – это открылось лишь к самому концу нашего плавания, потому что он берег свою тайну и не искал сострадания, – существовал лишь за счет костей и остатков жира, которые собирал с тарелок, когда их носили мыть после обеда в кают-компании.

Но главное: правительство будь то монархическое или республиканское – обязано вмешаться и положить конец такой практике, когда поставщики эмигрантской рабочей силы закупают у судовладельцев все междупалубное пространство и сажают на корабль столько несчастных, сколько окажется у них под рукой, на любых условиях, нимало не заботясь о вместимости помещений третьего класса, количестве имеющихся в наличии коек, какого-то отделения друг от друга людей разного пола, да и вообще ни о чем, кроме собственной выгоды. И это еще не самое худшее во всей порочной системе: в районах, где процветают бедность и недовольство, без конца шныряют агенты-вербовщики, получающие комиссионные по числу душ, которые им удастся завлечь; поэтому они чудовищно искажают истину, заманивая доверчивых простецов в тенета еще большей нищеты и рисуя перед ними неосуществимые перспективы жизни в эмиграции.

История почти всех семейств, которые плыли с нами, была одна и та же. Накопив кое-что, назанимав, и выпросив, и все продав, что можно, они заплатили за проезд в Нью-Йорк, воображая, что попадут в город, где улицы вымощены золотом; а на поверку оказалось, что вымощены они самым настоящим и очень твердым камнем. Дела идут вяло: рабочие не требуются; работу найти можно, да не такую, за которую платят, и вот они едут назад еще более нищими, чем были прежде. Один из них вез незапечатанное письмо молодого английского ремесленника к своему другу из-под Манчестера: пробыв в Нью-Йорке две недели, он усиленно уговаривал друга последовать его примеру. Один из помощников капитана принес мне это письмо смеха ради. «Вот это страна, Джем, – пишет адресат. – Люблю Америку. Никакого деспотизма – вот что главное. Работа сама просится в руки, а заработки – огромные. Понимаешь, Джем, надо только выбрать, каким ты хочешь заняться ремеслом. Я пока еще не выбрал, но скоро решу. Все никак не надумаю, кем лучше стать: плотником или портным».

Корпоративная демократия

Если демократия – это такая замечательная вещь для счастья и всеобщего процветания, почему бы не использовать ее в корпоративном управлении? Возьмем, к примеру, Дженерал Электрик. Для начала создадим несколько партий, в которые войдут люди, видящие в борьбе за власть и ее удержании смысл своей жизни. Все, что они должны уметь делать хорошо, это организовывать замечательные шоу для широкой публики и внутренние интриги для своих коллег по партии. Именно они будут бороться за пост СЕО корпорации и места в совете директоров. Совет директоров будет постоянно действующим органом. Кроме принятия общий инструкций, регламентов и бюджета корпорации, он будет также использоваться как трибуна для критики действующей партии власти и всевозможных разоблачений. Естественно, там будут многочисленные комитеты, типа, по маркетингу и продажам, по безопасности, по инновациям, но членам комитетов совсем не обязательно быть экспертами ни в одной из этих отраслей. Естественно, что каждое подразделение и дочерняя компания корпорации имеет свои лобби в совете директоров.

Должна существовать собственная судебная система. Независимые корпоративные суды будут иметь, в том числе, право отменять любое решение СЕО и совета директоров.

Избирать СЕО и совет директоров должны все акционеры. Никаких паевых фондов, концентрирующих крупные пакеты акций – только индивидуальное голосование. Думаю, что в будущем, вообще отказаться от нормы «одна акция – один голос» и заменить ее на «один акционер – один голос». Естественно, выборам должна предшествовать избирательная компания, в ходе которой оппозиционные партии будут обливать грязью партию власти и обещать увеличение выплат дивидендов, а партия власти будет изо всех сил защищаться. СЕО избирается на срок в четыре года и даже если он работу корпорацию полностью провалит, снять его можно будет лишь через сверхсложную процедуру.

Нельзя также забывать о гражданском обществе внутри корпорации. НКО (некорпоративные организации), финансируемые конкурентами, должны всячески защищать права акционеров и разоблачать коррупцию. Кроме того, они должны бороться за права меньшинств – небольших подразделений и филиалов корпорации, которые получают недостаточное финансирование и ущемляются в правах. И вообще, надо поощрять акционеров, чтобы они как можно больше вмешивались в дела корпорации и пытались повлиять на ее деятельность. Это заставит руководителей больше прислушиваться к требованиям простых акционеров и становиться более прозрачными.

ЗЫ. Хм. Право дочерних компаний на самоопределение? Интересная мысль.

Радостное событие

В США закончилась забастовка сценаристов и писателей. АВС объявила, что будут доснято еще 5 серий четвертого сезона Lost. Обещано вообще-то было 16 серий, но до забастовки снять удалось только 8. Теперь содержимое 8 оставшихся серий сценаристы упакуют в 5, чтобы зрители смогли-таки получить удовольствие от финала сезона. В финале продюсеры обещают абсолютно мозгоразрывное событие, которое полностью перевернет представление о том, что происходит на острове.

Lost

Lost (Остаться в живых) – самое гениальное шоу всех времен и народов. Если до начала четвертого сезона еще были кое-какие сомнения, то после первых двух эпизодов они отпали. Да, я очень серьезно подсел на Lost. Новые теории, какой WTF происходит на острове, теперь появляются с периодичностью раз в неделю.

Дело даже не в том, что сериал вполне прилично снят и в нем играют хорошие актеры. Авторы клятвенно обещали вот что:
1. Весь сериал (все шесть сезонов) представляет собой полностью законченный сюжет.
2. Для того, чтобы потом авторов не обвинили, что они додумывали сюжет по ходу дела, по всем сезонам разложены «пасхальные яйца» - доказательства, что все было по-честному.
3. В сериале нет никакой мистики, инопланетян, привидений и пр. Только наука и псевдо-наука.
4. Lost – это паззл из 48 кусочков, которые будут раскладываться в течение всех шести сезонов, но полную картину происходящего можно будет получить только когда в финале шестого сезона, когда будет положен последний кусочек.

Вот из-за этих пунктов (особенно о науке и псевдо-науке) я и стал фанатом. Хотя уже сейчас очевидно, что какие бы теории не придумывались, все равно у создателей есть возможности закончить все грандиозным mindfuck’ом. Крайне надеюсь, что финал не будет разочарованием, типа, это все происходило в сознании Херли, пока он лежал в психушке. Такого не прощу не только я, но и миллионы американских фанатов, многие из которых имеют свободный доступ к огнестрельному оружию.

Я считаю, что общая теория Lost должна отвечать следующим требованиям:
1. Она должна обрадовать не только физиков-теоретиков с докторскими степенями, но и еще около 10 миллионов простых американцев. То есть поменьше эффектов Казимира, теорий струн и пространственно-временных вортексов. Впрочем, физика может быть допущена, но в простой и удобоваримой форме.
2. Сериал должен идти шесть лет. Значит, должна быть предусмотрена возможность, что кое-кто из главных героев может выпасть из процесса. То есть теория не должна быть жестко привязана к главным действующим лицам.
3. Должны быть несколько ключевых поворотных пунктов. Когда всем становятся понятны загадки сериала, должен произойти крутой поворот. Все о чем вы раньше думали – ерунда и обман. Вы не то обращали внимание и пропустили действительно важные детали. При этом у зрителей не должно возникать ощущения, что их обманули. Скорее: «Точно! Как же я об этом сразу не додумался!» Один такой поворот должен быть где-то в середине сериала (конец четвертого сезона), а второй – в самом финале шоу.

У меня уже в принципе есть общая теория. Напишу немного позже, после третьего эпизода.

I'm back

Решил таки вернуться к блоггерству. Накопилось много мыслей...

Отповедь вегетарианке

Ты называешь себя убежденной вегетарианкой и с нескрываемым отвращением относишься к тем, кто питается плотью невинно убиенных животных. Но за что ты так ненавидишь растения? Что такого плохого они тебе сделали, что ты с таким изощренным садизмом пожираешь их. Они не живые? Как это не живые? Мертвые? Состоят из неорганической материи? Кто дал тебе право решать, что есть жизнь? Вот этот помидор. Ты хоть представляешь, сколько сил у него ушло, чтобы вырасти, чтобы подготовить вот эти семена, чтобы дать жизнь новому поколению помидоров? Он изо всех сил тянулся к свету, жадно всасывал воду, боролся с болезнями и паразитами, мечтал о том счастливом моменте, когда он передаст свою индивидуальность будущим поколениям. Он вырастил сотни семян – своих маленьких детишек, и он обеспечил их будущее. Эта сочная мякоть – вот то наследство, которое он им хотел передать. Но ты украла это у его законных наследников и теперь с наслаждением рвешь зубами эту мякоть – живую плоть невинного растения. Живую! Хотя бы поджарила его. Не то, чтобы растение желало мучительно умереть в кипящем масле, просто для успокоения собственной совести. Помидор ничего не чувствует? Это он сам тебе сказал? Да и вообще, что это за аргумент – вколите курице морфий и ее теперь можно резать? Ты ведь так не считаешь? Помидор не боится смерти? Если бы он не боялся смерти, он давно бы исчез как вид. Сам факт, что помидоры существуют, размножаются, создают все новые и новые поколения помидоров ясно говорит о том, что они любят жизнь, они жизнь обожают, они за нее борются. Что ты смотришь на меня, выпучив глаза? Чем теперь тебе питаться? Ответ, по-моему, ясен. Питаться можно мясом злобных и безнравственных животных, то есть тех, кто убивает растения. Например, свиньи, коровы или куры. Особенно я ненавижу коров, которые за один только год изничтожают тонны живых растений. И наоборот, надо всячески любить и поддерживать животных, которые питаются плотью убийц растений. Что делать с животными, которые питаются и тем и другим? Думаю, их можно простить. Пока. Ведь на интуитивном уровне они все-таки понимают, что с одной стороны делают доброе дело, и может быть, однажды поймут, какое творили зло. Но вот если они сойдут с тропы добра и перейдут на сторону зла, на сторону безжалостных насильников над живой материей… Куда же ты? Вернись! Отдай помидор!

Базарная экономика

Когда в 2000 году мы начали работу по созданию сети дешевых супермаркетов в регионах, главный вопрос был – как бороться по цене с рынками? Одно из интересных открытий была общая система ценообразования, которой пользовались почти все торговцы продуктами питания на рынках. Во-первых, выяснилось, что розничная надбавка в процентах была совершенно разной для разных групп продуктов (и даже отдельных продуктов в группе). Она могла колебаться от 2 до 40%. Во-вторых, оказалось, что у торговцев нет никакой определенной системы, как назначать розничную цену. Было лишь понимание, сколько денег они должны лично заработать к концу рабочего дня. Например, каждая отдельная «баба Маня» должна приносить владельцу палатки чистой прибыли 500 рублей. Если она торгует кофе, который сам по себе дорогой, покупают его нечасто, но денежный поток он создает серьезный, то розничная надбавка могла быть 5%. Если она торгует приправами, которые в мелкой фасовке стоят относительно дешево, надбавка может достигать 40%. В любом случае, и торговка кофе и торговка приправами должны приносить в день по 500 рублей чистыми. При этом на рынке каким-то непостижимым эволюционным способом царил почти полный консенсус, какая сумма чистой прибыли с точки является «правильной».
Отсюда и объяснение, почему в городе Н., в котором 80% населения работает на одно предприятие, в периоды, когда рабочим задерживают зарплату, цены на продукты вырастали, а когда, наконец, выплачивают задолженности за несколько месяцев, цены, наоборот, снижались. Вопреки логике классической экономики, уменьшение денежной массы приводило к увеличению инфляции.

Смотреть и плакать

Ничего связанного с маркетингом, с синтезом, с Оккамом и прочим херней ерундой. Валялся под стулом, плачя в судорожных припадках истерического смеха. Посмотрел еще раз - припадки были еще хуже. Кстати, я сам в далекой молодости работал учителем английского и немецкого языков в средней школе нумер айнс города Онеги Архангельской области.
http://www.youtube.com/watch?v=yTSAUJ8Q0-o&eurl

Гениальная идея

А для каких полезных целей можно еще использовать хомячка?

Настоятельно рекомендую

Прочитал запоем "Краткая история почти всего на свете" Билла Брайсона. Можно сказать, теперь это одна из самых интересных книг, которые я когда-либо читал. Полностью захватывает с первой страницы и не отпускает железную хватку до самого конца.

Купил в Республике на Тверской.

Опять Илларионов

Еще одна странная статья г-на Илларионова в «Коммерсанте». Суть можно изложить в четырех пунктах:

Поймал бывшего президента Всемирного банка Вулферсона на очевидной ошибке. Тот сказал, что ВВП России увеличился в пять раз с 1995 года. По цифрам Илларионова он увеличился на 55,6% (источник неизвестен). Быстрый заход на сайт Всемирного банка показал, что ВВП РФ в 1995 ими оценивался в 395 млрд., а в 2005 (более поздних цифр пока нет) в 764 млрд. Может г-н Вулферсон просто очепятался и хотел сказать «в два раза»? Зачем же нужно было бедного Джеймса целых два абзаца ногами пинать?

Второе. Вволю поиздевался над тезисом, что в Россия стала привлекательной для инвесторов. Цитата: «Индикатором инвестиционной привлекательности страны выступают лишь прямые частные иностранные инвестиции. Их накопленный объем на 1 апреля 2007 года составил $73 млрд. Это значительные средства. Однако относительно размеров российской экономики они выглядят скромно – около 7% ВВП. Без прямых инвестиций в добычу топлива они оказываются еще меньше – 4,5% ВВП. Для сравнения: на Украине накопленные прямые иностранные инвестиции превышают 19% ВВП, в Латвии, Литве, Польше – 25% ВВП, в Грузии – 42%, а в Эстонии – 59% ВВП».

Это называется сравнить мокрое с твердым и вообще надергать цифр, относящихся к совершенно разным предметам, лишь бы они некрасиво выглядели для российской экономики. Прямые инвестиции – это самые дорогие деньги, заимствования всегда дешевле. Прямые инвестиции нужны, когда заимствовать становится уже невозможно. Зачем мне отдавать кому-то под 20% годовых часть своего бизнеса, если мне без труда дадут кредит под 11%? Может просто в стране вообще нет собственных денег под развитие и страна просто распродается иностранцам? Может быть отсюда в Восточной Европе соотношение ВВП к прямым инвестициям такое? Если страна инвестиционно привлекательно, то в нее будут вкладываться в первую очередь собственные бизнесмены. Я понимаю, что говорю очень упрощенно и существует масса других факторов, но когда «великий экономист» выдергивает в качестве доказательства какую-то цифирку и начинает бить кулаком по столу…

Третье. Рвал на себе волосы оттого, что 50 лет назад ВВП России составлял 6,2% от мирового, а теперь только 2,5%. Ну и что в этом плохого? По-моему, радоваться надо, что бедные тоже становятся богаче, а не беднее.

И наконец, как обычно. Цитата: «Мировая история не знает случаев достижения страной, не имеющей нефтяной ренты и являющейся несвободной с точки зрения политических прав, гражданских свобод, правового порядка, защиты прав собственности, уровня ВВП на душу населения в $17 тыс. по ППС. Для стран с энергетической рентой величина непреодолимого барьера несвободы оказывается несколько выше, но все равно остается весьма далекой от $30 тыс.»

Отсюда делаем логический вывод – если ВВП на душу населения у нас вдруг перевалит за 17 штук, то voila! – Россия тут же становится свободной страной. Что и требовалось доказать.

Фоменко и чума

Интересно, почему сторонники Фоменко (я сам к ним не отношусь) не используют в своей аргументации последствия Великой Чумы 1348 года. Ведь она фактически уничтожила науку в Европе. До чумы монахи были поголовно грамотны, успешно развивалась наука (Бэкон, Оккам, Николай Кузанский), поощрялось критическое мышление (в аритотелевском понимании). И вдруг в течение нескольких лет монастыри пустеют, ведь они были еще и лечебницами, куда стекались больные. Новое поколение монахов не просто безграмотны, а воинственно фанатичны, борются с любым проявлением мысли. В целом к науке отношение становится враждебны – ведь медицина ничем не смогла помочь, а потери среди самого образованного класса Европы, евреев, были минимальными. Так продолжалось почти что до середины 15 века, пока нравы не стали более мягкими, а поток образованных греков, спасшихся после падения Византии, не дал культуре и науке новый импульс.

Фоменко вполне мог показать пальцем на этот период и сказать, что эти сто лет мракобесия и стали теми «темными веками», которые историки «растянули» затем на целое тысячелетие.

Восстание против разума

В книге Карла Поппера «Открытое общество и его враги» есть глава «Восстание против разума». Поппер анализирует положение дел в социальных науках (книга в последний раз редактировалась в 1966 году) и приходит к неутешительному выводу, что рационализм, доказательства, разум становятся немодными. В истории, социологии, философии все большую силу приобретает иррационализм и вера в эмоции, сущности, гегелевский историцизм.

Сегодня можно констатировать, что это восстание против разума завершилось полным поражением разума. Особенно это замечаешь, когда читаешь «аналитические» статьи о положении дел в России на inosmi. Людям вообще не нужны никакие доказательства! Они без зазрения совести допускают формальные логические ошибки, а anecdotal evidence принимают за железные факты. Их мир представляет собой войну добра и зла, борьбу за права, разоблачения ползучего тоталитаризма. В этой войне сходятся в кровавой схватке благородные борцы за свободу и ужасные тираны, стремящиеся изо всех сил эту самую свободу задушить. Просто «Властелин колец» какой-то.

Спорить с современным западным гуманитарием вообще невозможно. Впечатление, как будто мы говорим на разных языках. Вернее, словно споришь с миссионером из Свидетелей Иеговых – абсолютная невосприимчивость к любым рациональным аргументам. За два года учебы в США в довольно крупном университетском городке (35 тысяч студентов) я встретил всего одного человека, который мог вести разумную дискуссию на гуманитарные темы.

Если призадуматься, это не так уж и странно. Те самые прогульщики, которые сорок лет назад устраивали революции, размахивали красными знаменами и портретами Троцкого, сегодня в прямом смысле слова захватили СМИ, школы, университеты, политику. Это в меньшей степени относится к США, но в Европе – это свершившийся факт. Постмодернизм теперь считается серьезной философией, а права человека имеют статус религиозной догмы.

Почему тогда среди нас так много людей, считающих, что свое мнение нужно не просто отстаивать, а рационально аргументировать? Может быть, дело в марксизме-ленинизме. Все-таки марксисты всегда гордились, что это теория имеет статус точной науки, а потому ее нужно рационально обосновывать. Забудем пока, что посылки этой «науки» были абсурдны и сверх-догматичны, но ведь выводы из этих посылок нужно было строить на основе фактов, логики, доказательств и разумной аргументации. Конечно, из-за абсурдных посылок и выводы были абсурдными. Может быть, если бы у нас не привили этого уважения к разуму, а просто вдалбливали готовые и не требующие доказательств формулы, как это делается на уроках социологии и истории в Европах, у нас и не выросло бы поколение скептиков. Иначе откуда у западных людей такая уверенность в непогрешимость либертарианской ортодоксии, а у нас этим больны лишь единицы?

О культуре

Почитал Пирса «Биология трансцендентного». В целом – бред, а где-то с середины читать вообще невозможно, но есть несколько интересных мыслей. Например, культура – это сформировавшийся за века конгломерат стратегий выживания социальной группы. Если задуматься, очень похоже на правду. Культура диктует, например, как надо реагировать на угрозу своей страны: по-датски (быстро поднять кверху лапки) или по-русски (жечь собственное добро, чтобы врагу не досталось). Культура отношений между людьми – те же стратегии выживания, позволяющие поддерживать стабильность общества. Даже если страна сталкивается с глобальными переменами и воцаряется хаос, руководствуясь стратегиями выживания, общество приходит к состоянию стабильности и культуре, весьма похожей на ту, какая была до хаоса. Поэтому, задумываясь о национальных особенностей народов и народностей, стоит задать себе вопрос: «А как эти черты позволяли им раньше выживать?»

Однако культура очень инертна, а общество может не осознавать, что «надежные» стратегии выживания в новом мире могут и не действовать. Например, шотландско-чеченская культура – до поры до времени была просто идеальной стратегии выживания народа в бедной ресурсами горной местности. При этом цыганская культура позволяет этому народу неплохо выживать до сих пор.

В полной мере все это относится и к корпоративной культуре. Обратите внимания, когда анализируют крах казалось бы успешнейших бизнесов, всегда говорят об особой обстановке самодовольства, оптимизма и некритичности, характерной для корпоративной культуры этого бизнеса. Можно выразиться по-другому, когда бизнес методом проб и ошибок находит свою собственную стратегию выживания, он пытается закрепить ее железобетонно в кодексе корпоративной культуры и не терпит никаких отклонений от заданных норм. И до тех пор, пока все планируется и делается в рамках этой культуры, кажется, будто успех будет гарантирован. Культурные ценности ведь очень редко подвергаются критическому анализу. Наоборот, людей, не приемлющих эти культурные ценности, просто увольняют или подвергают остракизму.

Также необходимостью выживания можно объяснить естественную враждебность к чужим культурам. Ведь, если их стратегия выживания окажется более успешной, то мы сами можем и не выжить.

А почему?

Яйца, которые мы покупаем в магазине - неоплодотворенные, куры их "просто так" несут. Следовательно, для производства яиц потребности в петухах нет никакой. Ребята счастливы, наверно, потому, что могут отдохнуть, пивка попить, книжку почитать. С другой стороны, яичные птицефабрики очень специализированы. Кроссы (породы) тамошних кур "заточены" под производство яиц и потому мясо у них жесткое и невкусное. Таким образом, как только определяют, что цыпленок мужского пола, его тут же... хм... усыпляют. Ну и где тут счастье?